valera_kolpakov (valera_kolpakov) wrote,
valera_kolpakov
valera_kolpakov

Categories:

Смерть не выбирает: и старых и молодых забирает.

Рассказ о том, как я, будучи аспирантом, дежурил в судебно-медицинском отделении.
Рассказ без картинок, но описываемые сцены могут вызвать приступы дурноты и омерзения у людей слабых, впечатлительных и медицински незакалённых.
Настоятельно не рекомендую читать во время приёма пищи.
Не уверен - не читай!

[Уверены, что не боитесь? Тогда читаем!]

Однажды зимой вызвал меня мой шеф и в лоб спросил:
-- А не подежурить ли тебе в судебке?".
У меня отвисла челюсть.
-- Чего это я там не видел?
-- Покараулишь свежие трупы, наберёшь материалу. Нам бы сейчас детей не помешало.
Моя научная работа в аспирантуре, вылившаяся потом в диссертацию, заключалась в исследовании формирования аорты до рождения и после рождения. Дородовый материал был абортный - я черпал несостоявшихся младенцев в палец длиной жестяной кружкой в эмалированном ведре абортного отделения. Или получал со вскрытия недозрелых плодов. А где брать послеродовый, т.е. детский материал - непонятно. Вот и придумал шеф послать меня караулить в судебку, не подвернётся ли какой детский труп случайно.

Созвонились с кафедрой судебной медицины. Тамошние товарищи порекомендовали придти в субботу, - мол, народу меньше будет, не нужно никому ничего объяснять. Дежурный врач - знакомый шефа, да кроме него еще Михалыч, санитар.

* * *

В субботу, зимним солнечным днём, я явился в судебку, в приподнятом настроении от необычности ситуации, хотя и с некоторой боязнью. Нет, трупов я не боялся, к тому времени я уже год отработал интерном-патологоанатомом и сам вскрыл пару десятков трупов. Но в обычном патологоанатомическом отделении трупы лежат голые, помытые водой из шланга. Пусть некоторые, конечно, в синяках или запекшемся гное, но все равно, это всё медицинское, знакомое, родное. В судебке трупы иного рода. Во-первых, они все лежат одетые. Осмотр трупа начинается с описания одежды и чтоб дойти до голого состояния требуется не менее минут десяти. Во-вторых, многие трупы умерли не своей смертью, и это по ним видно. Иногда до неприятного сосания под ложечкой видно. Вернее, не трупы умерли, а люди умерли, это они уже потом трупами стали, когда умерли. Тьфу ты путаница какая, ну, вы, надеюсь, поняли.

Михалыч встретил меня радушно. Проводил в кабинет доцента, предложил раздеться, даже налил в кружку чая. "Сиди здесь пока" - сказал он, -- "Смотри книжки". Я понял, что не зря меня Михалыч посадил именно в этот кабинет. У доцента были на полке совершенно замечательные книжки. Про судебную медицину, конечно. Особенно завораживающе выглядели атласы. Какие то ненашенские, зарубежно-буржуйские атласы. К тому же на немецком языке, так что ничего и не понять. Но картинки говорили сами за себя. Атласы были полны леденящими душу фотографиями трупов. Вот раздел повешений. Господи, на чём только не вешаются люди. На бельевых веревках это банально. Кто то повесился на ремне, кто то на чулке, на шнурке от ботинок, на проволоке, электрическом шнуре, кто то даже ухитрился на полотенце. Соответственно и борозда на шее от пронзительно тонкой и глубокой (проволока), до просто какого то размазанного синяка (полотенце). Раздел убийств колюще-режущими предметами, убийства топором. Голова лежит отдельно от туловища. Смерть от воздействия электричества. Падение с высоты - особый кошмар. Человеческие лепёшки всех видов. Убийства животными - впечатлила фотография трупа без лица, его съела собака. На десерт - раздел с людьми, погибшими в результате половых игр и фантазий. В конце 80-х такое нельзя было увидеть нигде, разве что в кабинете доцента судебной медицины. Какие то удушенные мужики в женских колготках, тогда об этом в Интернетах не писали. Интернета то никакого не было.

В кабинет зашёл Михалыч. "Пойдём, студент" - весело говорит он. Я хоть и аспирант уже, но с ним не спорю. Михалыч на кафедре работает дольше всех, перевидел всё и вся. Даже возраст его на вскидку определить сложно. То ли шестьдесят, то ли еще больше. Ему очень идёт имя Михалыч. Никакое другое имя ему просто не подойдёт. Михалыч и всё. Какой нибудь Александр Михалыч звучало бы совершенно неуместно. То ли дело - Михалыч. Михалыч! Сразу спокойно на душе, правда? Если б у меня был сын, я б, наверное его так и назвал: "Михалыч". Михалыч Валерьевич Колпаков.

В прозекторской дежурный врач готовится к вскрытию. Михалыч врача называет Володя, хотя тому уже под сорок. На столе труп повешенного. Повесился на какой то капроновой веревке ярко кирпичного света. Начинается вскрытие, как я уже и говорил, с описания одежды. Рубашка фланелевая в красную с черным клетку, трусы синие сатиновые, носки хлопчатобумажные, на левом носке в районе большого пальца - дырка. Скукота. Наконец, доходим до верёвки. "Никогда не развязывай веревку" - поучает меня врач. Он, видимо, думает, что я студент, будущий судмедэксперт, из студенческого научного кружка. "Всегда нужно разрезать петлю, чтоб оставался узел, он многое может рассказать." Я не представляю как это узел может нам что то рассказать. "Здравствуйте, я узел, сейчас я вам расскажу кое что интересное". К тому же мне ни к селу ни к городу вспоминается фраза дяди Мити из фильма "Любовь и голуби" - "Я другой узел вяжу". Представляете, сидят два самоубийцы, вяжут себе петли, и один другому это говорит. Готовый анекдот. Меня начинает распирать смех. Потом мне становится стыдно. Тут человек жизни себя лишил, а у меня никакого уважения.

Вскрываем внутренности, доходим до желудка. Володя лихо вспарывает вонючий мешочек и выплёскивает на стол содержимое. Копается резиновыми руками в зелёной жиже и, наконец, радостно объявляет: "Ничего!". "А ты там кота дохлого ждал?" - шутит из угла Михалыч. А мне опять представляется, что вот неинтересно люди из жизни уходят. Даже в желудке пусто. Вот было б забавно, если б он написал записочку, уложил ее в какую нибудь капсулку, да проглотил, прежде чем повеситься. Врач вскроет желудок, а там капсулка. Вскрывает капсулку - а там записка. "Привет патологоанатому" - скажет записка, или еще какую нибудь глупость. Может даже стихи прощальные. "А я то верила в тебя, о нашем будущем мечтала, и сердце замирало вновь когда письмо я получала..." Уверен, что записочку потом поместили бы в кафедральном музее между полусгоревшими ботинками и проглоченной ложкой. Пока я мечтаю и размышляю, Володя уже заканчивает вскрытие.

Мы опять садимся пить чай. Янтарная струя разливается по кружкам. В соседней комнате, нарушая чаепитие, звонит телефон. Михалыч уходит отвечать, а мы с Володей улыбаемся друг другу. Володя жуёт бутерброд с колбасой, хватая его теми же руками, что десять минут назад копались в зловонной желудочной жиже. Перчатки Володя уже, конечно, снял. А мне представляется, что Володя держит бутерброд теми же руками в перчатках. Перчатки оставляют на колбасе зелёные вонючие следы. Господи, что за дурь мне постоянно лезет в голову? Впрочем, Володя на меня не обращает внимания и с аппетитом уплетает свой бутерброд. В конце концов, он давно перчатки снял и потом помыл руки с мылом. Возвращается Михалыч: "Ну, студент, повезло тебе, сейчас привезут какого то лопушка малолетнего. Катался на тепловозе, да башку ему столбом снесло." Тогда еще не было в ходу модного нынче слова "зацепинг", но явление уже было. И одного из пионеров зацепинга нам обещали привезти в неживом виде. К тому же без головы. "Всадник без головы" - шутит Михалыч.

Однако, раньше чем через час молодого "зацеписта" мы не ожидали, а в прозекторской лежал еще один интересный экземпляр. Труп мужика лет сорока, неделю назад откинувшегося с зоны. Герой нашего романа, скажем, Вовик (это имя я придумал), увидя небо не в крупную клетку, а как все мирные сограждане глубоким, голубым и чистым, вдохнул зимний бодрящий воздух свободы и устремился к магазину "Пиво-воды". Ларьков тогда ещё не было. В магазине он приобрёл "четвертиночку", принял её на грудь и отправился мстить Саньку. Имя Санёк я тоже придумал, чтоб отличать от Вовика. Так вот, этот самый Санёк в свое время крепко Вовику чем то насолил. То ли подставил, так, что того упекли за решётку, то ли еще что. Не суть важна, а только Вовик затаил на Санька обиду немалую. После принятия четвертиночки почувствовал себя Вовик героем, раздобыл где то ружьишко и пошёл на разборки. Деталей разборок я не знаю, врать не буду, а только завязалась перестрелка. При этом Вовик залёг в сугроб, откуда вёл прицельный огонь по окнам Санька, а тот не менее прицельно шерстил вовиков сугроб. В результате не повезло герою-Вовику, санькова пуля залетев в сугроб, пробила зэку правое яйцо и схоронилась в снежной глубине. Вовик сразу даже и не понял что произошло. Яйцо было в сугробе подморожено, ибо штаны не по погоде на нём были, да четвертиночка его ещё обезболивала. Вообщем, сразу и не почуял, продолжал отстреливаться. Не знал, однако, Вовик, что вместе с мошонкой прострелили ему какую то артерию крупную, и кровь бодро стала вытекать прямо с сугроб. Когда кровь вытекла вся, ну или почти вся, Вовик взял и умер. Героически, прямо в сугробе. И вот лежит он теперь на холодном склизком столе и смотрит грустными стеклянными глазами в плохо побеленый потолок прозекторской Ивановской городской больницы номер один.

Пока Михалыч рассказывал мне историю Вовика, его тезка-врач уже полностью оголил труп. Вот и причинное место, так неловко попавшее под шальную пулю. Володя берёт металлический зонд и просовывает его во входное отверстие. Зонд выползает сантиметрами пятью ниже. "Навылет прошла" - констатирует он. "А что, пулю не нашли?" - интересуется он у Михалыча. "Нет" - отвечает тот, -- "в сугробе осталась". "А сугроб в виде вещдока захватить не догадались?" - шутит Володя. Мне становится опять смешно. Но шутки необходимы. Они помогают справляться с тем холодком под ложечкой, который постоянно подступает при виде очередной находки. "А вот и янтарь!" - весело восклицает Володя, разрезая Вовику крайнюю плоть и доставая зелёный плоский полупрозрачный камушек-бляшку. К тому времени я уже прочитал губермановские "Прогулки вокруг барака" и знал, что зеки вживляют себе в крайнюю плоть всякие предметы. Но одно дело читать про это, а другое - видеть собственными глазами. Михалыч, поглядев на зеленую бляшку с видом знатока, заявляет: "Из зубной щетки наполировал".

Закончив с зэком, мы опять отправляемся пить чай. Питье чая в судебке - это какая то священная церемония, не хуже японской. Через полчаса в дверь зазвонили. "Твоего привезли" - обращается ко мне Михалыч. Вот он уже и "мой". Санитары со скорой завозят на каталке тело зацеписта - парнишки лет десяти-двенадцати. Пальтишко, подпоясанное солдатским ремнем, синие теплые шаровары в катышках, валенки. Ещё утром он позавтракал дома, обнял мамку, и пошёл гулять. А сейчас... Эх! Я чувствую как мои глаза наполняются слезами. Крепись, Валера. В руках санитар несёт шапку-ушанку. На мальчика её уже не надеть - головы нет. Когда Михалыч впервые сказал про мальчика без головы, мне тут же представились картинки из атласа в кабинете доцента, -- те, что с отрубленной головой. Вот тело, а вот голова. Однако, дело оказалось еще хуже. Головы у мальчика не было, но лицо осталось. Оно висело тряпкой, начинаясь с шеи, там где из пальтишки выпирал шерстяной свитер. Остальная голова кровавыми ошмётками разметалась по снегу там, у железнодорожного полотна, кровавыми соплями сползла по бетонному столбу. К лицу изнутри кособоко прилепилась нижняя челюсть с ровными белыми детскими зубами. Я почувствовал слабость в ногах. Михалыч тем временем бодро перетаскивал трупик на стол и что то весело приговаривал. Мне же было уже не до шуток. Я сам, вот таким же мальчишкой, в пальтишке и валенках, часто бегал на железнодорожные пути. Мы подкладывали под колёса поезда монетки и потом собирали расплющенки. И, хоть кататься на тепловозах мне в голову не приходило, но что то родственное в этом пареньке я почуял. Дальше всё было как в тумане. Одежду описали, труп раздели, вскрыли, в какой то момент вырезали кусок аорты и бросили мне в банку с фиксатором.

* * *

Шеф оторвался от микроскопа. "Поздно зафиксировали," -- сказал он, -- "всё уже начало разлагаться. Не пойдёт." Мне стало еще обиднее за этого несчастного мальчика в пальтишке и валенках. Даже науке не смог послужить. А шеф, не замечая мои грустные мысли, уже рассуждал, что дежурить нужно прямо в скорой, и потрошить тела прямо в машине. Потом выяснилось, что в Москве такая научная опергруппа действительно существует и вскоре в её состав вошёл один из наших аспирантов. Но это уже другая история.



Tags: *Личное, вспоминаю прошлое, записки ученого
Subscribe
promo valera_kolpakov march 21, 2013 15:21 484
Buy for 3 000 tokens
Давайте знакомиться. Краткая информация про меня: 1) Я работаю стоматологом в Америке, но родом из России. На стоматолога я выучился уже в Америке, в России заканчивал медицинский, год был патологоанатомом, потом занимался наукой, защитил диссертацию. 2) Из России уехал в январе 1992 года по…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 63 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →